Подписка на журнал
IMG_7344

Ли Сандань. Майкл Мерфенко. ВНУТРЕННИЙ СВЕТ НОВОГО ИСКУССТВА


Текст:  Константина Дорошенко («Клиника Дорошенко Грищенко»), специально для «ПЛ»   Фото:  Мо Молина  (Тайвань)

Проект «Внутренний свет» в Национальном художественном музее Украины не раз назовут уникальным. В Киеве выставляется звезда современного искусства Азии, находящийся на гребне успеха тайванец Ли Сандань. На прошлогодней Венецианской биеннале его представил Акилле Бонито Олива – легендарный куратор, царь Мидас художественной критики: то, на что он обращает внимание, начинает цениться дороже золота. Более того, киевская выставка – первая, в которой Ли Сандань участвует совместно с другим художником – украинским, но не похожим ни на кого в здешней арт-среде – Майклом Мерфенко. Созвучность их образности и даже манеры письма кажется невероятной, если учесть, что до этого разговора, произошедшего в Тайбэе, они не встречались.

 IMG_7973_2

– Вы оба выбрали в искусстве индивидуальный путь, отличный от направлений, которые до недавнего времени были мейнстримом. Приходилось ли в какой-то момент ощущать себя в стороне от магистрального художественного процесса и что заставило сохранить верность собственной манере?

Ли Сандань: Человек, создающий искусство, ответствен не только за конкретное произведение, а и вообще за то, что называется художником. Должна быть своя творческая цель – результат личностного исследования, к которому ты стремишься. По прошествии времени мы всегда находим подтверждение правоты художников, остававшихся верными тому, во что верили, собственному пути. Может, Матиссу и было одиноко, Пикассо не принимали собратья по цеху, но их целью был прорыв, и он состоялся – потому что они создавали то, что чувствовали. В искусстве важен этот прорыв, художник по определению должен создавать новое. В этом и есть смысл творения.

Майкл Мерфенко: Это вопрос лемминга. Если все лемминги прыгают с обрыва, вы тоже прыгнули бы? Если ты предашь себя, ты не можешь быть художником. Кроме того что художник делает что-то новое, он делает что-то очень личное, это должно исходить изнутри, только оттуда может прийти действительно новое.

– В сегодняшнем мире считается, что хорошее искусство – то, что дорого продается. Что для вас деньги и должен ли художник быть коммерсантом?

Л. С.: У настоящего произведения искусства есть цена и ценность. Так вот ценность, если не сейчас, то со временем, даже если вас уже не будете в живых, все равно проявится. Повторюсь: речь о настоящем произведении. Конечно, идеально, когда ценность по достоинству конвертируется в цену при жизни. Но художник создает картину не для того, чтобы она продавалась, а потому что он ее должен создать.

М. М.: Деньги – это всего лишь средство, инструмент. Они – результат договора: один что-то отдает и получает взамен от другого некую сумму. Это, в общем-то, не имеет никакого отношения к искусству. Потому что, когда ты создаешь произведение искусства, ты должен отдать всю энергию, все внимание без остатка. И только художник определяет, когда произведение закончено и когда оно приобретает ценность. Законченное, оно становится ребенком, не зависимым от родителя. В этот момент коммерсант делается вершителем судьбы произведения, и, может быть, этот коммерсант есть тот же художник, но они разделены во времени, это не одна и та же персона.

– В таком случае, по-вашему, художник сегодня к кому обращается? К арт-рынку, к социуму, к единомышленникам, к самому себе?

М. М.: Искусство и его произведения нужны людям, но это не означает, что они желаемы людьми. Произведение создано – неизбежна реакция, которая уже никем не контролируется. Люди, социум могут пробовать отказаться от этого произведения, могут обливать кислотой, сжигать картины, книги, но на самом деле, когда произведение пришло в этот мир, оно уже изменило его и назад дороги нет. Искусство – это часть вселенной, часть мироздания. Это не какое-то прибавление к нему сверху. Можно отказаться и от Африки и никогда не ездить туда, но от этого она не станет менее реальной. И какая-нибудь африканская болезнь может прийти куда угодно. Правда в том, что мало кто хочет, но почти все нуждаются в изменениях, которые приносит искусство.

Л. С.: Искусство – это то, что не имеет границ, в том числе культурных, религиозных. Конечно, создавая что-то, художник делает это для себя, сей факт нельзя отрицать. Но самое важное, что произведение искусства – это языковой прорыв. Зритель может не говорить на твоем языке и никогда его не понять, но он может видеть и ощущать, осязать то, что ты создал. Для меня здесь очень важна буддистская составляющая моего творчества. Я рад, что у меня есть способ передавать буддистские ценности и философские взгляды через изобразительное искусство – без слов.

– Что для вас значит реакция зрителя, какой реакции вы хотите?

Л. С.: На мое творчество публика обычно реагирует двумя способами. Эти реакции совершенно противоположные и экстремальные: одни моментально принимают, другие – немедленно отвергают. Для меня до сих пор остается парадоксом: я привношу в свое искусство то, что живо на Тайване и чем он живет, – буддизм. И именно тайваньская публика чаще всего отказывается это принимать. В Европе, Америке публика просто не отходит от картин, пытаясь прочесть в них именно буддистское содержание. Впрочем, в Японии тоже. На самом деле не бывает плохой или хорошей реакции, бывает реакция – и это уже хорошо. Потому что если произведение вызывает реакцию, оно пробуждает эмоции, мысли и чувства, а значит – начинает жить в этом мире.

М. М.: Закон термодинамики – каждое действие рождает противодействие. В искусстве реакция – это всегда боль. Даже если всего на секунду. Или на всю жизнь. Это не боль художника, но зрителя. Каждая реакция будет разной, потому что она – проявление отдельного человека. Кто-то засмеется, кто-то заплачет, кто-то рассердится, а кто-то уйдет домой и умрет. Боли, которую вызывает искусство, глупо бояться – она ведет к эволюции, развитию личности. Я видел физическую реакцию на свои картины, когда люди их трогают. Иногда уходят с выставки в недоумении, а на следующий день – меняют свою жизнь. Искусство – это не симпатичные, приятные вещи. Это фундаментальная среда изменения.

– Каждый из вас не только выставляется, но и работает за рубежом. В Венеции мастер Ли писал серию картин прямо в павильоне биеннале. Майкл Мерфенко делал проект для Всемирного конгресса философии права в Пекине так же – по ходу работы форума. Что дает такой опыт  творчества в новой ментальной и культурной ситуации?

Л. С.: Я сам до сих пор анализирую и осознаю, как мне творилось в Венеции и Токио. Вроде бы и методы одинаковы, и я тот же, и тематика сходна, но то, что я создал в Париже и Лос-Анджелесе, отличается друг от друга. Сама атмосфера разных стран и культур придает какую-то неуловимую специфику работам. Не только манера, но даже то, чем ты хочешь работать в тот самый момент, какие медиа, какие цвета используешь, – все это возникает под влиянием места, где ты находишься. Я создал тысячу изображений Будд, у них всех есть общие черты. Но когда я решил поэкспериментировать с новым материалом, написав Будду на шершавой песчаной поверхности, в его лике вдруг проявились не задуманные, но очевидные индийские черты. От неожиданности я сперва даже несколько испугался. Абсолютно уверен, что при создании произведения важно не только то, что ты решаешь изобразить и с помощью каких средств, но и то, где ты находишься в этот момент. Это важнейший компонент. Разумеется, я собираюсь написать картину в Киеве, и мне самому интересно, какой она будет.

М. М.: Создание произведений в чужой стране – это всегда очищающий опыт. Сначала ты начинаешь работать, как обычно ты это делаешь, но потом понимаешь, что на тебя влияют другие факторы, другие энергии и ты уже не можешь, как раньше. Тут не может быть никакого плана, расчета, ты как будто прыгаешь с обрыва. Оказаться в иной культуре для художника значит быть зараженным новой болезнью. Ты должен выработать антитела и в результате стать сильнее. Художник сам трансформируется и возвращается в привычную среду уже другим.

– Распространено мнение, что открытые цвета используют художники наивные, непрофессиональные. В чем для вас значение именно этих цветов?

М. М.: Посредственные художники вряд ли смогут работать открытым цветом. Для того чтобы цвет смог по-настоящему заиграть, затанцевать, нужно высокое мастерство, далекое от наивности. Но цвет – категория, требующая достаточно высокого уровня и от зрителя. Чтобы получить какое-то откровение, действительно яркий опыт, переживание от картины, в которой использованы чистые цвета, ощутить, как в действительности они играют, человек должен быть готов воспринимать цвет. И это не просто вопрос желания, но опыта, образованности, усилий. Мнение, будто такие цвета используются только непрофессионалами, – как раз мнение наивной массы, которая не знает, о чем идет речь. Вспомним Микеланджело. Столетиями считали, что он использовал коричневый, коричневый и снова коричневый, а когда почистили картины, поняли, что на самом деле они написаны чистыми, открытыми цветами. Самый сильный результат дают именно они.

Л. С.: То, что вы называете открытыми, в китайском именуется «изначальные цвета». Они на самом деле универсальны, они есть везде и основа всего. Используя их, я просто передаю то, что они в себе содержат. Их голоса настолько сильны, что мне даже не нужно ничего смешивать, подбирать, я использую цвета, чтобы они говорили сами за себя. В буддизме есть понимание, что изначальные цвета – не пустые, каждый из них несет в себе определенную окрашенную энергию. И когда вы творите с помощью таких цветов, вы не контролируете их, но создаете им возможность проявить себя, чтобы цвета заговорили.

– И использование открытых цветов, и изобразительная манера, порой даже композиции определенных ваших работ перекликаются, как будто бы находясь в диалоге. Притом что создавались они хоть и в одно время, но на разных континентах без всякой коммуникации авторов друг с другом. Тут впору говорить об определенной новой тенденции в искусстве. Но как объяснить, что подобное вдруг проявляется в разных концах мира?

Л. С.: Возможно, в прошлой жизни мы с Майклом Мерфенко были братьями, поэтому мы чувствуем и видим вещи похоже. В этой жизни мы вроде бы в разных частях планеты, но ведь все это – условности, придуманные людьми. Есть мир, а Запад – это часть мира, и Восток тоже. Главное, что we are the world.

М. М.: В присутствии мастера Ли, патриарха буддистской школы, я не осмелюсь рассуждать о реинкарнации. Я всегда пробовал сделать что-то настоящее, реальное, новое – без внешнего влияния. Поэтому мне было, в общем-то, все равно, как это оценивают, я продолжал идти к своей цели достаточно фанатично. И для меня было настоящим шоком, когда на Венецианской биеннале я впервые увидел картины Ли Санданя. Когда я говорю шок, я не преувеличиваю – даже не мог об этом думать долгое время. Я не понял, что это значит, тогда и, когда ехал нынче в Тайбэй, тоже не до конца понимал. Я осознаю, что работы мастера Ли имеют для него несколько иное значение, чем мои для меня. Но я начинаю многое понимать об искусстве и о самом себе из работ Ли Санданя. Есть огромная масса информации в этом мире, которую я не знаю, а ему она известна. Как я догадываюсь, я искал эти знания с другой стороны опыта, ментальности, традиции. Когда вы говорите о новой тенденции, я это понимаю как быть рожденным сейчас, вновь. Но все это еще требует осмысления. А само осознание неожиданно открытого, не предполагавшегося мною диалога в искусстве, конечно же, вдохновляет.

– Вы готовы к тому, чтобы вас называли «модный художник»?

Л. С.: В названии «модный» нет ничего плохого. Если это то, что может способствовать распространению моих идей, почему бы и нет? Самый простой пример: меня приглашают на ужин, а я не очень люблю есть вне дома. Но если я знаю, что мое участие в этом ужине может помочь людям, пришедшим туда, способствовать их знакомству друг с другом, чтобы заработал какой-то проект, я с радостью пойду. Если же это ради того, чтобы показаться на престижном мероприятии, я, скорее всего, воздержусь. Но не подумайте, что я намереваюсь обратить всех в буддизм. Дело не в религии, а в нравственных ценностях буддизма, в том, как люди должны и могут друг с другом общаться, какое облегчение приносят взаимоуважение, сострадание, преодоление обусловленности и стереотипов. В том, как мы должны относиться к окружающему миру, чтобы если не сокращать, то, по крайней мере, не приумножать в нем бессмысленное страдание. Вот что я имею в виду, когда говорю, что мои произведения содержат буддистский контекст.

М. М.: Модный художник – это всего лишь, когда хотят сказать: то, что ты ищешь, есть как раз в работах этого художника. Почему же я должен отказываться, отторгать людей? Я знаю, что у работы, которую я делаю, есть цена, но это всего лишь вызов не стать зависимым от внешнего одобрения. Я не думаю, что люди приходят к искусству для того, чтобы его атаковать. Они идут, потому что что-то ищут. И чем больше они будут иметь возможностей увидеть, тем лучше. Я очень благодарен художникам, работы которых я видел, они дали мне очень много как личности. Я никогда не узнал бы о них, если бы они не были модны и известны.

cover PL small

№6 2010

Подписывайтесь на канал «Публичные люди» в Telegram

  • Новости от партнеров

    Оставить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *