Подписка на журнал
3

Наше новое время


Текст: Светлана Брехаря. Иллюстрации: Кристина Ерёмина 

3

Как-то в среду в семь вечера позвонила Борисова и сказала: «У меня пригласительные на девять в клуб. День рожденья журнала Х. Пойдем?» Собирались тучи. Ветер упал спиной на оконный карниз и загремело железо. «Плохой знак, – подумала я и спросила: – Куда? Я после ученого совета, у меня все деловое, даже носки».

«Ерунда, – ответила Борисова. – Даже в Администрации Президента все одеты как попало, а тут – обычный глянцевый журнал, никто тебя и не заметит». Я сразу вспомнила, как давным-давно, в начале нулевых, пыталась отправить в журнал текст. «У нас нет вакансий», – сказали мне на другом конце провода и повесили трубку.

Еще в одном журнале мне все-таки предложили выслать резюме с портфолио и даже начали диктовать электронный адрес. «Только мы не гарантируем, что это напечатают», – объяснили мне. «Ну, конечно, – ответила я, – вы же не журнал частных объявлений». На другом конце провода длинно замолчали и повесили трубку.

Кажется, тогда был октябрь. Природа плавно заходила на новый виток, отдав летнее тепло листьям: они пожелтели и тянулись шлейфом в порывах ветра, как след от реактивного самолета. Было красиво. И мы были красивыми. И вся жизнь была впереди. Стоило только толкнуть ногой дверь.

Это тогда. А сейчас собирался дождь и в трубке ждала Борисова. «Пойдем? – опять спросила она и, не дождавшись ответа, сказала: – В полдевятого на Артема, 6». А потом быстро нажала отбой.

Если говорить откровенно, для института я полный неформат. Я мыслю короткими формами – графикой, минимум цвета, минимум слов, как рюмка водки на один глоток. А нужны полотна два на два, в цвете, с мелкими деталями, с разветвленными сюжетами, как графы в математике. Я пишу так, чтобы читателю было просто додумать до конца. А для научных статей важна щепетильность и объем, поэтому я часто сижу и смотрю в окно: что бы такого добавить еще?

В тот день Порошенко ветировал два законопроекта об экологической оценке, до полдевятого была куча времени, и я зависла в окне. Все собирались домой. Профессор Галя Зеленько выключила компьютер, проверила зонтик в сумочке и почему-то сказала: «Света, хватит смотреть в окно. Пишите докторскую диссертацию. Разве вы не слышите, как уходит время?»

Галя сказала: «Разве вы не слышите?» – и запустила какие-то неизвестные процессы.

Слово «слышите» сработало как кнопка на пульте управления и передо мной вдруг поплыли кадры, на которых мой поезд в счастливый мир печатных текстов стучит колесами на чужих полустанках и исчезает в тумане. В поезде хлопают двери и пьют чай чужие люди.

На последнем вагоне висит табличка «Поезд Светы Брехари, которая все перепутала и теперь едет не туда».

Я смотрела на Галю, Галя – на меня. Мне всегда казалось, что у профессора Зеленько правильная колея. В неполные сорок она доктор наук и профессор. Я вообще не знаю, зачем Гале аспиранты и монографии, потому что ее красота видна с другой стороны улицы: когда она идет, кажется, что могла бы и полететь или поднять паруса и выйти в открытое море. Мужчины ждут, пока она припаркуется, чтобы попросить номер телефона, а телеканалы берут интервью по самым острым политическим вопросам, потому что всем нравится не только Галин ум, но и Галина фактура.

А сегодня у Гали такой взгляд, как будто она тоже иногда смотрит в окно. И тоже слышит, как уходит время. В  Галиной жизни много работы и ни на что другое нет времени.

Я вдруг спросила: «Галя, а что такое счастье?»

Галя подумала и сказала: «Счастье – это экватор, середина, где всего поровну – и семьи, и работы».

Значит, я – это один полюс, там, где семья. Галя – другой полюс, там, где работа. А счастье – где-то посередине.

Я набрала Борисову и спросила: «У тебя есть еще один пригласительный?»

«Для твоего мужа – нет, это девичник», – ответила Борисова.

«Для красивого доктора наук», – объяснила я.

«Мужик?» – спросила Борисова.

«Тетка» – ответила я, и мы втроем рассмеялись: мы с Галей по одну сторону провода, а Борисова – по другую.

Был октябрь, природа заходила на новый виток, и отчего-то вдруг стало казаться, что где-то высоко в одной точке вот-вот сойдутся нужные звезды и наступит новое время, такое, какого у нас до этого не было никогда. У других – было, а у нас – нет.  Ни у меня, ни у Гали, ни у Борисовой.

Борисова положила в сумку еще один пригласительный.

Галя нашла под столом туфли на каблуках – у каждой женщины, похожей на Мэрилин Монро, есть под рабочим столом такие туфли.

Я открыла фейсбук и отправила свой текст выпускающему редактору одного журнала.

Мы стремились к экватору – где-то там было вечное лето и солнце жгло лучами макушку.

Никто из нас не знал, что с минуты на минуту наступит новое время. Галя уедет, так и не попав на день рождения журнала Х. Возле входа в клуб к нам подойдет начальник Борисовой, чтобы передать ей важные контракты. Но, увидев Галю, забудет обо всем.

Он только скажет: «Галя».

А Галя скажет: «Миша».

А он ей: «Галя».

А она ему: «Миша».

Они будут стоять минуты три и называть друг друга по имени. Потом Галя повернется к нам и скажет: «Это Миша, мой одноклассник». И они уедут вместе.

Миша спросит у Гали: «Интересно, почему это не случилось раньше?»

А Галя скажет: «Иногда для полноценного раньше не хватает ресурсов».

«В смысле?» – опять спросит Миша.

«Вот вспомни Артюра Рембо, – ответит Галя. – Раньше у него были стихи, а позже – ничего».

Борисова крикнет им вслед: «Офигеть, а где контракты?» – и через пять минут получит эсэмэску от мужа: «В воскресенье вылетаем, у меня контракт в Барселоне».

Мы с Борисовой, конечно, не пойдем на день рождения журнала Х. Мы выйдем в желтый город. Я сяду в 18-й троллейбус, а Борисова вызовет такси. От нечего делать я зайду в фейсбук и увижу сообщение от Тани Гринчук. Таня Гринчук спросит меня: «Скажите, а у вас есть что-то еще?» Таня Гринчук – зам главреда одного журнала…

Я приеду домой и окажусь в той самой точке, где становится понятно, что счастье везде, а не только на экваторе. В каждом человеке, который рядом.

Вот, например, в маме. Она читает мои записки в блокноте, ей смешно, она хохочет. Спрашивает, кто автор. После ответа обиженно падает в кресло: «Это ты написала? Сама? Ты ведь даже интегралы вычислить не можешь». Как будто интегралы и тексты связаны между собой и лежат в голове на одной полке. Ей кажется, что ее обманули: раз я пишу, значит, могла быть виртуозом в матанализе. Или наоборот: раз я не решаю элементарные задачи, то пишу тоже не я.

Или в папе – он ждет докторскую диссертацию.

В Тане Гринчук. В Гале. В Борисовой.

Даже в свекрови. Она говорит: «Перестань думать только о детях и сними кроссовки – нормальные женщины носят каблуки». Ей страшно, что ее сын передумает, и новая невестка будет еще хуже, чем я.

Муж говорит: «Я у тебя есть. А ты у меня».

Еще есть дети. Они садятся рядом по оба плеча, как птицы у Бродского: птица широкой скулы и птица профиля. Птица широкой скулы – это Прохор, птица профиля – Варя. От меня у них только тонкие спины – такие, что позвоночник просвечивает, как хребет у ящерицы. Хочется сесть с ними рядом, обнять колени и послать в космос код благодарности: «Спасибо тебе, Господи».

Дети заглядывают в текст, в последний абзац. Прохор задумывается ненадолго и говорит: «Как-то мало человеку одного спасибо». Варя одобрительно кивает головой. «Записывай, – говорит она мне. И диктует медленно, нараспев: – Так падает в ладони городов первый ноябрьский снег: „Спасибо тебе, Господи, и, пожалуйста, будь счастлив!“»

Подписывайтесь на канал «Публичные люди» в Telegram



  • Публикации по теме

    Новости от партнеров

    Оставить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *