Подписка на журнал
  • igor-bogomazov1

    Дмитрий Богомазов: Человек узнает себя, когда он смотрит спектакль. В этом вся тонкость театра


    Текст: Наташа Влащенко. Фото: из открытых интернет-­источников 

    igor-bogomazov1

    Внешне режиссер Дмитрий Богомазов мало похож на обычно экспрессивных представителей богемы. Но его тихий голос, удивительное спокойствие и рассудительность обманчивы. Конечно, внутри там полыхает буря эмоций, строятся грандиозные планы и проекты.

    – Дмитрий, я когда-то работала в театре, была зав­литом. Но последние годы я веду себя, как завязавший алкоголик: любая моя попытка сходить в театр плохо заканчивается, я не чувствую там никакого «электричества». Это какие-то общие процессы, в Украине нет суперспектаклей или это моя личная усталость? Как вы считаете, вот ваш режиссерский опыт?

    – Я вообще отказался бы в театре от употребления таких слов, как суперспектакли. Мне кажется, театр живет повседневной жизнью, такой, какой получается жить, он делает то, что может делать. Дело в том, что спектакль – это плод любви двух половинок: актеров и публики. Но в последнее время публика почему-то ждет от театра не созидания или соразмышления, а развлечения. Театр не отвлекает от жизни, он предлагает вместе о чем-то подумать. Возможно, люди действительно уставшие, я даже не знаю, они не готовы созидать себя в момент просмотра.

    – Но согласитесь, все равно нужен контакт.

    – Конечно, контакт нужен. Театр как раз для этого и существует. Для меня этот момент очень волнительный, я уже больше двадцати лет ставлю спектакли, и каждый спектакль – это волнение: кто придет в зал, получится, не получится. Актеры тоже волнуются. На самом деле это очень тонкий процесс.

    – В 60-х, в 70-х годах прошлого века театр взял на себя роль социального лидера – то, что не смели говорить писатели, не смели говорить по телевизору, говорили на сцене. Но пришли другие времена, началась другая жизнь, и в этом больше нет необходимости. Как вы считаете, поменялись ли театры, восприняли ли эту другую жизнь?

    – К сожалению, у нас то ли нет запроса на современный театр, то ли недостаточно возможностей для его развития. Я об этом уже лет двадцать говорю: нет места в Киеве, где любая труппа актеров с режиссером могла бы создавать спектакли, свободные от репертуарной политики какого-то конкретного театра. У нас вся публика поделена между театрами и все знают, чего и где ожидать. Но изменения в отношениях с публикой происходят еще и от изменения пространства. У нас театры и места, где они были, до сих пор там и есть. Вот, к примеру, если бы мы сейчас с вами заменили кресла на какие-нибудь ящики деревянные, а прекрасно украшенные дизайнером стены поменяли на голые заводские, то и разговор бы наш изменился.

    То, что иногда делает Влад Троицкий, – это разовые акции. То ли власть не понимает, что нужно идти навстречу таким начинаниям, то ли публика не готова следовать за театрами… Очень много факторов, трудно анализировать, но театр несовременен.

    Может быть, у нас пока не понимает государство, не понимают строители этого государства, что культура, как и образование, – это две вещи, которые создают человека. В России, кстати, мне кажется, очень хорошо осознают, что, если забрать так называемую русскую культуру, то останется одна большая боеголовка в луже жирной нефти – и больше ничего не будет. Поэтому культура – это стратегия России, русский балет, русская литература… Почему возможна вот эта гибридная информационная ситуация в Европе? Потому что есть еще «наследники» белых офицеров и русская культура, там есть образ русской культуры, который поддерживается всячески. Поэтому там в культуру вкладываются деньги  с большим количеством нулей, поэтому там строятся театры.

    Я очень много поездил по Европе – они ищут новые места, новый взгляд, новый разговор, они не ждут повторения того, что уже было. Там современное продвигается, а у нас ничего не происходит с позиции продвижения театров.

    Я десять лет потратил, чтобы попытаться построить театр…

    – …но вы оставили этот проект.

    – Все, я завязал с этим. Больше никаких новых начинаний не буду делать в этом государстве.

    – Вы знаете, одно время я пыталась с вашими коллегами, известными режиссерами и актерами, говорить о театральной реформе, а потом поняла, что это бессмысленно, потому что, с одной стороны, для нее нет возможностей и инструментария, а с другой – режиссеры и актеры не хотят ее, потому что им так привычно. Кто эти люди, которые сделают театральную революцию? Ведь с репертуарным театром, которому более ста лет, все равно надо что-то решать.

    – У молодых людей есть начинания, но нет места, на котором бы возник не просто альтернативный театр, а альтернативный взгляд на театр, и публика бы увидела, что он существует.

    Должна быть свободная площадка без труппы, где молодые режиссеры с разными актерами на грантовой основе смогут создавать спектакли, которые не будут зависеть от того, сколько вы заработаете денег. Вы знаете, что финансирование следующего года для любого театра зависит от того, сколько он заработал в этом? Как оценить работу того или иного театра? Она оценивается по финансовым показателям…

    Чтобы появлялись новые режиссеры и новая публика, нужны новые места. Потому что молодой режиссер, приходя в уже сложившийся театр, попадает в определенные атмосферу, стиль, традицию…

    – Вас, как режиссера, устраивает уровень театрального образования, с которым к вам приходят в театр после вуза?

    – У нас хорошая, интересная труппа, с очень современными, очень подвижными людьми. У них нет нимба академического театра. На Левом берегу академический театр, но он очень живой, подвижный.

    – Кем вы себя чувствуете в современном украинском театре?

    – Что-то от рок-н-ролла у меня осталось, из 70-х годов. Недаром я сейчас использую много живой музыки. Последнее, что я сделал, – мюзикл «Пой, Лола, пой». У нас актеры играют на трубах, тромбонах, виолончелях, флейтах, саксофонах, барабанах, контрабасе, аккордеоне, гитаре, банджо – на всех этих инструментах играют актеры, они же и музыканты.

    – Кстати, о культуре потребления мюзикла – для нас ведь этот жанр нетрадиционный. В отличие от Америки, где очень много ставят мюзиклов. Как воспринимается ваш мюзикл и возможно ли в принципе в будущем сделать театр, где будут ставить только мюзиклы?

    – Ну, я условно назвал мюзиклом, на самом деле – у нас жанр ближе к кабаре, потому что театр и кабаре – это очень близкие вещи. И в Российской империи первые постановки в жанре кабаре делал Станиславский. Хотя все думают, что его спектакли были все сплошь академические, духовные. Кабаре воспитывает в актере азартность, спонтанность, которая необходима артисту. Этот жанр имеет все возможности развиваться. И он не такой затратный, я ведь не приглашал оркестр.

    – А мюзикл органичен для украинского зрителя?

    – Да, абсолютно. Придите – посмотрите.

    – Я приду, с удовольствием. Несколько раз в процессе нашего разговора у вас звучала обида, что вы больше никогда не будете заниматься собственным проектом, пробовали – не получилось, теперь вы знаете свое место. Многие режиссеры начинают с независимого творчества и постепенно становятся частью индустрии. Есть ли у вас ощущение горечи от того, что нет возможности для автономного плаванья?

    – Вы описали такой комплекс переживаний, который нельзя назвать словами «горечь» или «обида». На самом деле все сложнее, потому что государство дотирует не театр, а зрителя. Публика не может платить за билет столько, сколько реально стоит билет в театр. Театр – это сложное мероприятие. Это огромное количество людей, функций. Да, зарплаты небольшие, но функции обеспечиваются. То есть, если я пойду в вольное плаванье, обеспечить все функции я не смогу, не будет или нужного света, или декораций. Поэтому я делаю все, чтобы театр хотя бы просто сохранялся как место. Моя личная амбиция – она не такая большая. Чтобы все просто хотя бы было. В ожидании какого-то взрыва, расцвета, чтобы молодым было куда прийти или хотя бы было у кого учиться.

    – В фильме «Ученик» Кирилла Серебренникова все время говорится у богопротивности театров, потому что на протяжении долгих лет они были средоточием бунтарских идей. Сохранили ли они в себе это или сегодня все по-другому?

    – Театр возник из мистерии, а мистерия имеет отношение к божественному, поэтому я не буду этого комментировать, потому что я так не воспринимаю. С другой стороны, я, конечно, понимаю, что, кроме горизонтали сюжета, существует еще и вертикаль смысла. И если ты ее удерживаешь для себя, ты не можешь быть богопротивным даже в таком жанре, как кабаре. Ну а вот стриптиз – это богопротивное мероприятие или нет?

    – Для меня богопротивного вообще ничего нет. Что такое человеческая жизнь вообще? Как стриптиз может быть богопротивным?

    – Как же мы тогда можем о театре говорить такое?

    – Просто знаете, это же вечные дискуссии «Что такое театр в жизни человека» – он его ведет к смирению, духовному росту или, наоборот, к бунтарству? И существуют некие векторы, взгляды на проблему.

    – Бунтаря ведет к бунтарству, не бунтаря – не к бунтарству. То есть на самом деле человек узнает себя, когда он смотрит спектакль. В этом ведь тонкость театра. Он может, конечно, отвлекать или развлекать. Но он может зацепить в вас только то, что в вас есть, то, чем вы можете отозваться. Если в человеке есть бунтарь, то он найдет повод взбунтоваться, если его машина окатит водой или кто-то ему плохо ответит в очереди. Мне кажется, это не совсем связано с тем, что театр к чему-то призывает. Театр – это место встречи.

    В Париже спектакль начинается в 20.45. То есть человек вечером посещает кафе, ужинает, а потом идет в театр. Таким образом, это целый вечер контактов. Встречаясь с людьми, ты встречаешься сам с собой. Мне кажется, что город – это место контактов. А в Киеве еще пока мало кафе. В Киеве мало театров.

    – У нас немного другая концепция жизни. У нас в рестораны ходят встречаться люди, у которых есть деньги. Остальные едят дома. А парижане завтракают, обедают и ужинают в кафе – это другая история и другая жизнь. Я вас вот о чем хотела спросить. Театр живет и дышит, когда обменивается энергией со всем миром. Интегрированность в международную жизнь или ее отсутствие, как мне кажется, очень важны для театральных людей. И то, что у нас практически все театры перестали участвовать в международных фестивалях, очень мало ездят, очень мало общаются с другим зрителем, таким, который приходит каждый вечер, со своими коллегами, которые в Париже, Лондоне или еще где-то, – это, как мне кажется очень губительно.

    – Да, конечно. Потому что ты существуешь в своем собственном контексте, за который не можешь выйти и увидеть что-то шире. Но это очень дорого. Почему кинофестивали сегодня так хорошо развиваются? Потому что я могу просто привезти флешку, сейчас не нужен киноаппарат, может приехать только продюсер. И это проще, хотя тоже стоит денег, но это проще, чем привезти труппу, декорации, что очень дорого. Очень.

    – Но существуют же специальные люди, которые умеют находить деньги для своих театров, потому что государство мало кому помогает…

    – …помогает вполне.

    – Есть муниципальные театры, это понятно, есть фонды. Почему у нас невозможно ни создание фондов, ни советов богатых людей, которые помогали бы театру? У нас же театральный вуз уже 50 лет имеет факультет, который готовит менеджеров, – и что?

    – Они где-то что-то менеджерируют, но не в театре. У нас так получилось, что большая часть богатых людей – это не совсем те, кто любит театр. Им, наверное, интереснее стриптиз…

    – … который тоже богоугодное дело…

    – …я не говорю, что нет образованных людей. Просто эта прослойка должна появиться… как мы говорим, «их дети» или «их внуки». Возможно, эволюция так и происходит, поэтому не стоит сейчас надеяться на то, чего нет. А фонд… об этом фонде только ленивый не говорил. И министр культуры говорит, что он нужен. И что они его будут создавать, но, когда они его создадут, я не знаю. Я могу написать заявку и доказать, что мне необходимы средства на мой спектакль, но это другой принцип финансирования. Поэтому я и сказал, что, если есть фонд, в котором я могу получать деньги на постановку или на поездку, ты не зависишь от всего театра. Театр – это большой коллектив. И поехать со спектаклем на гастроли тоже непросто. Потому что должна поехать часть труппы, а играть репертуар кому-то нужно.

    – Мало того, чиновники от культуры должны еще уметь потреблять то, что производят театры.

    – Когда в Париже были Дни Киева, к нам на спектакль пришел замминистра культуры, посмотрел его и сказал: «Ребята, а теперь я вас приглашаю в кафе». Он сказал, что поведет нас в кафе, куда Жан-Поль Готье ходит, и мы с ним зажигали до двух часов ночи, беседовали о чем-то. Вот это я понимаю замминистра культуры. То есть для него культура – это среда, в которой он пребывает.

     

    Подписывайтесь на канал «Публичные люди» в Telegram



  • Публикации по теме

    Новости от партнеров

    Оставить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *